Поговорим о диалективе

7. Поговорим о диалектике

 

Учитывая возможность (а я бы даже сказала объективность) баланса полярных сил, как фундамента сотворения мира, выученные нами по учебникам законы диалектики надо прояснять заново.

Закон единства и борьбы противоположностей. Мир многолик, он соткан из множества энергий, но разделение их на противоположности – условность дуального сознания. Не разделение мира и не борьба  полюсов предопределяют состояние мира, а соединение и гармония начал. Борьбы, конкуренции нет, в принципе. Есть инициатива и со-трудничество в реализации единого замысла. Вот что отличает творение Создателя. Каждая энергия находит в нем свое предназначение, раскрывая индивидуальность, и одновременно она добровольно (!) оказывается вплетена в общий Образ сотворения.

Все мировые энергии влияют на мир, изменяют его каждая в своем направлении, но при этом все они покоятся относительно друг друга и определенной точки отсчета – божественной мечты, не противоречат друг другу, а взаимно гармонизированы ею. И только равнодействующая всех усилий дает полноценную жизнь и реализацию замысла Создателя. 

В философском плане это означает, что нам пора отказываться от полу-истин поляризованного мышления, выдаваемых каждый раз за универсальный абсолют. Абсолют – это единство противоположностей и их гармоничное равновесие. Это состояние, при котором любая идея имеет всеобщую меру равновесия, при которой она не превращается для одних в добро, а для других во зло. Она удерживается в РАВЕНСТВЕ, которое для всех поворачивается только взаимосозидающей стороной, равенстве саморегулирующемся.   

 

Закон перехода количества в качество. Жизнь развивается как единый организм по заранее заданной программе-замыслу. Развивается не количественными накоплениями, а изначально качественным многообразием, когда у новых более сложно организованных форм  появляются принципиально новые качества и свойства, внезапные для «внешнего» наблюдателя. Сложность - не результат эволюции и естественного отбора, а элемент глобального замысла гармонии, понять который невозможно, если исходить из свойств частей, аналитически разделяя и сводя каждую из них к микроизолированным сущностям или выстраивая их в пирамиду, лестницу. Во взаимосвязанном мире, который представляет собой живой организм, целое определяет поведение частей, а не наоборот.

Как писал Н.Я.Данилевский, автор теории культурных типов и труда  «Россия и Европа»: «Ни исследование природы, ни углубление в историю общества и религии не даёт оснований для заключений о существовании закономерного перехода от менее совершенных форм к более совершенным, а лишь о множественности, различных типов прекрасного”.» Эту же мысль подтвердил Плыкин.

 

Закон отрицания отрицания. Гармония не отрицает саму себя. В отрицании нет смысла, поскольку оно - всего лишь один из мировоззренческих условных полюсов. Гармония обеспечивает преемственность и приумножение. Она созидательна. Относительность знания на каждом этапе познания тоже не отрицательна. Это накопление опыта, который всегда полезен, если суметь понять его назначение.

Учитывая различные подходы к вопросу о сотворении человека, по-новому, более отчетливо, что ли, выглядят и основные подходы к пониманию его природы. Как правило, все они группируются в два полярных блока. Первый исходит из представления о человеке как существе греховном, усиленном унижении человека, чья природа была повреждена едва ли не изначально. Это «едва ли» решает все. Второй – восходит к избыточной идеализации человека. Истина – по середине. Человек сотворен как единство двух начал, по образу и подобию. И божественная гармония в человеке неуничтожима и неповредима, в принципе. Но может быть извращена, как мы видим, и в ту, и в другую стороны.

Эти разные образы трансформируются в разные религиозные, социальные и политические стратегии. Первая группа нацеливалась на то, чтобы блокировать деструктивные выходки «грешников», вторая строилась на избыточном доверии и гуманизме и провозглашении всевластия человека. Первая напрямую обращалась к разнузданным низменным инстинктам,  вторая, обращаясь к свободе личности, низвела ее до своей противоположности – полной распущенности. Так обе ошибались в одном – абсолютизации своих «истоков», а потому провоцировали  поляризацию в человеческом обществе и несли полу-правду, переводя даже верные поначалу выводы в их полную противоположность, не взирая на меру – баланс.  

Спор между ними, на мой взгляд, гениально разрешил В.В.Розанов еще 100 лет назад.[1]

Так что равновесие, гармония мира и есть первоисток творения. Все остальные образы дисбаланса, убийства, насилия и пр. были привнесены в сознание людей позже. Человек, созданный по образу и подобию Бога, ностальгирует по пра-времени гармонии бытия, всеединства с Богом. Не за гробом, а в земной жизни, преображать которую он и стремится так, как просят этого душа и совесть. Ностальгирует, пытаясь воспроизвести былую благодать с опорой на отдельные порывы, страсти, эмоции, энергии, однонаправленные линейные цели и генеральные линии. Ностальгирует, забыв, что гармония рождается только во всеобщем согласии, единстве и балансе. Человек обращается и тянется к былым образам, записанным в его генетической памяти. Поэтому они не изобретаемы вновь.



[1] В.В.Розанов Легенда о великом инквизиторе Ф.М.Достоевского:

«В сознании человека что предшествовало одно другому -- ложь правде или правда лжи? Вот простой вопрос, ответ на который кладет начало непреодолимому разрешению и общего вопроса о всей человеческой природе. Мы не можем здесь колебаться: ложь сама по себе есть нечто вторичное, она есть нарушенная правда, и ясно, что прежде, нежели нарушиться, правда уже должна была существовать.»

«Она есть, таким образом, первозданное, от начала родившееся; ложь же есть прившедшее, появившееся потом. Ее происхождение все в истории; происхождение же правды в самом человеке. Она исходит от него, и вечно исходила бы одна, если бы на пути своем он не встречал препятствий, отклоняющих его от нее. Но это показывает только, что причина всякой лжи лежит вне его. Первое движение человека всегда есть движение к истине, и мы не можем представить себе иного, если он свободен, т. е. если чист от всяких привходящих влияний, действует в силу одного устройства своих способностей. Можем ли мы представить себе, чтобы первый человек, взглянув на мир, окружающий его, и почувствовав первый восторг в себе, сказал ложь об этом мире: притворился, что он не видит его, или, подавив в себе чувство благоговения, сказал, что он ощущает гадливость. И так же всякий раз, когда человек не боится, не достигает, когда никакое стороннее желание не отвлекает его от простого созерцания, -- не произносит ли он об этом созерцаемом одной истины? И когда под влиянием страха или повинуясь какому-нибудь влечению, он произносит ложь, разве он не ощущает всякий раз некоторого страдания, некоторой внутренней боли, происходящей оттого, что его мысль на пути к своему внешнему выражению подверглась некоторому искажающему влиянию? Разве, чтобы произвести его в себе, чтобы нечто подавить в истине или прибавить к ней, не требуется всякий раз некоторое усилие; и откуда было бы оно, если бы уже от начала человеческая природа была безразлично наклонна как ко лжи, так и к истине?

Итак, между разумом человека, с одной стороны, и между истиною как вечно достигаемым объектом -- с другой, существует не простое отношение, но соотношение. Вторая так же неощутимо предустановлена в первом, как для линии, к которой склонилась другая линия, неощутимо предустановлена точка далекого с ней соединения. Ложь и заблуждение, т. е. зло, есть только препятствие к этому соединению или отклонение от него; но оно не есть нечто самостоятельное, в самом себе замкнутое или цельное, что разрывалось бы истиной. Истина безотносительна; это есть простое и нормальное взаимодействие между разумом человека и миром, в котором живет он; напротив, ложь всегда относительна и частична: именно она относится к какой-нибудь частной мысли, правильность которой нарушает. Поэтому как мир целен, так может быть цельное миросозерцанье, т. е, система гармонически соединенных истин; напротив, ложь не может быть устроена ни в какую систему, и особенно в такую, в которой и принципы построения были бы ложные. При всякой попытке создавать непременно ложные мысли и непременно ложно соединять их, разум почувствует нестерпимое страдание и, -- даже заглушая его, все-таки не достигнет своей цели, где-нибудь в построение введет невольно правильность; напротив, создание истинных мыслей и соединений их в правильную систему всегда доставляло и доставляет разуму величайшее наслаждение, и оно тем выше становится, чем ближе построяемое им к чистой и безупречной истине. Это страдание и это наслаждение есть показатель истинной природы человека; они определяют ее как благую, но только в первозданном состоянии; напротив, как изменившуюся в истории, они показывают ее померкнувшей.

Вот почему, если в науке или философии мы иногда находим как будто нечто злое, чему непреодолимо противится наша природа, мы можем без предварительного исследования думать, что та часть ее, которая вызывает подобное смущение, содержит в себе нечто ложное. И более внимательное изучение этой части, изучение способа ее происхождения, всегда и наверное откроет, что под нею лежит не чистая мысль, но мысль, искаженная каким-нибудь приведшим чувством, каким-нибудь страхом или влечением. Так, в упомянутом законе Мальтуса истина только основа его, что в некоторые времена количество народонаселения увеличивается в геометрической прогрессии, а количество продуктов производимых -- в арифметической; но совершенно ложно противоестественное требование, будто бы рабочие классы должны воздерживаться от браков. Под этим требованием лежит забота, как бы роскошествующие не потеряли права на роскошь, и страх, как бы бедные не начали, наконец, умирать с голоду. О первой можно сказать, что она суетна, о втором -- что он поспешен, потому что иные и более глубокие законы, законы самой рождаемости, очевидно, оберегают людей от подобного бедствия; и хотя исторического времени прошло уже достаточно, чтобы закон Мальтуса начал действовать, однако никогда и нигде еще родители не начинали пожирать детей своих, не оставались безбрачными, но всегда и всюду находили пищу себе и детям своим.

Чистая же мысль, в абстрактной своей деятельности, может создать только благое; и всякая наука и философия, насколько они не изменяют природе своей, -- благи и совершенны перед человеком и перед Богом. Смешение областей мышления и чувств, искажение первого вторым или второго первым порождает все зло, какое когда-либо могло поднимать ропот даже и на свою природу, сетовать на слишком большую глубину сознания или на неудержимость страстей своих.

Напротив, когда области эти не извращены вмешательством друг друга, они являются нам как чистые от зла. Рассмотрев первую из них, область мышления, мы перейдем ко второй.

Чувство в первоначальной природе своей стремится ли к доброму и причиняет его, или оно стремится к злому и ищет его? Вот вопрос, ответ на который продолжит начатое нами обнаружение первозданной природы человека. И здесь, опять, разрешение затруднения не может возбуждать колебаний. Жажда причинить другому зло есть всегда ответная, и она вызывается уже страданием, перенесенным от другого. Таким образом, характер дурного чувства так же необходимо вторичен и произведен, как и характер лжи. Как невозможно представить себе, чтобы первый человек, взглянув на природу, солгал о ней, так нельзя допустить, чтобы тот же первый человек, ощутив около себя второго и уже каким-нибудь образом узнав, что такое боль и страдание, захотел бы его подвергнуть им; чтобы он не оттолкнул его от дерева, которое грозит его задавить, не предупредил бы его о глубине воды, в которой сам раз тонул, или не позвал к себе под одинокий куст во время палящего зноя полудня. И повсюду, как в этих примерах, раз мы найдем человека не воспринявшим из окружающего или из прошедшего какого-нибудь зла, мы найдем его природу расположенною только к добру. Оно есть первое, к чему влечется человеческое чувство, зло же всегда есть второе и привходящее извне. Чувства внутреннего страдания или внутренней радости и здесь могут служить такими же верными указателями истины, как в сфере сознания. Первое смутно и непреодолимо овладевает человеком и возрастает по мере того, как его душою овладевает зло; напротив, светлая ясность сопровождает благожелательную жизнь, какими бы физическими бедствиями она ни угнеталась. Страдание здесь вытекает из несоответствия зла с человеческою природою, а ясность духа -- из их гармонии.

На ответном происхождении всякого зла основывается и глубокое учение о несопротивлении ему: действительно, насколько учение это выполняется, настолько выделяется, исчезая, из жизни зло. Удержание себя от того, чтобы отвечать на зло злом, подсекает его в корне; оно утишает в отдельных точках ту взволнованность друг за друга цепляющихся страстей, которою переполнена уже вся жизнь и оплетена воля каждой личности. Трудное вначале и совершенно незаметное по своим последствиям, оно с каждым шагом делается легче, и его следствия -- ощутительнее. Страсти, переставая возбуждать друг друга, постепенно утихают, и каждое причиненное зло, не возбуждая никакого ответа, неизбежно умирает. Для тех, кто привык думать, что история и вся прелесть жизни состоит именно из игры страстей и что лучше уже переносить зло, нежели лишиться его свободной и обольстительной красоты, можно заметить, что радость ощущения внутренней чистоты своей и ощущения гармонии со своим духом всей окружающей жизни с избытком вознаградит человеческое сердце за то утраченное, чем так мучительно и слепо наслаждается оно теперь.

Относительно третьей стороны человеческой природы, воли, вопрос о ее первоначальной чистоте или испорченности разрешается исследованием: находится ли она в соответствии с последним великим идеалом, к которому может стремиться человек, -- свободою. И здесь мысленный опыт дает ясное разрешение. Свобода есть внешняя деятельность, соответствующая внутренней, и она является осуществленною вполне, когда первая без остатка есть следствие второй. Ясно, что, если бы человек мог быть разобщенным с прошедшим и окружающим, его внешняя деятельность, которая, однако, должна иметь свою причину, могла бы иметь ее только во внутренней психической деятельности, т. е. его воля вне посторонних влияний безусловно свободна. В действительности же, когда он соединен с прошедшим и окружающим, его внешняя деятельность перестает гармонировать с внутреннею, и притом всегда в той именно мере, с какою силою действует на него внешность. Это значит, что умаление человеческой свободы, ее подавленность или извращение, идет не извнутри его природы, но извне. Страдание, которое всегда сопровождает это чувство подавленности, и здесь указывает на истинный характер этой стороны человеческого духа.

Истина, добро и свобода суть главные и постоянные идеалы, к осуществлению которых направляется человеческая природа в главных элементах своих -- разуме, чувстве и воле. Между этими идеалами и первозданным устройством человека есть соответствие, в силу которого она неудержимо стремится к ним. И так как идеалы эти ни в каком случае не могут быть признаны дурными, то и природа человеческая в своей первоначальной основе должна быть признана добротою, благою.

Это и подкапывает основание диалектики Инквизитора. "Иго мое благо и бремя мое легко" (Матф., XI, 30), -- сказал Спаситель о своем учении. Действительно, исполненное высочайшей правды, призывая всех людей к единению в любви, оставляя человеку свободно следовать лучшему, оно всем смыслом своим отвечает глубочайшим образом первозданной природе человека и будит ее снова сквозь тысячелетний грех, который обременил ее игом тягостным и ненавистным. Покаяться и последовать Спасителю -- это и значит снять с себя ненавистное "иго"; это значит почувствовать себя так радостно и легко, как чувствовал себя человек в первый день своего творения.

Здесь и лежит тайна нравственного перерождения, совершаемая Христом в каждом из нас, когда мы обращаемся к Нему всем сердцем. Нет иного слова, как "свет", "радость", "восторг", которым можно бы было выразить это особенное состояние, испытываемое истинными христианами. От этого-то уныние признается Церковью таким тяжким грехом: оно есть внешняя печать удаления от Бога, и, что бы ни говорили уста человека, ему подпавшего, его сердце далеко от Бога. Вот почему всякие утраты и все внешние бедствия для истинного христианина и для общества людей, живущих по-христиански, -- то же, что завывание ветра для людей, сидящих в крепком, хорошо согретом и светлом доме. Христианское общество бессмертно, неразрушимо, настолько и до тех пор, пока и в какой мере оно христианское. Напротив, началами разрушения проникнута бывает всякая жизнь, которая, став однажды христианскою, потом обратилась к иным источникам бытия и жизни. Несмотря на внешние успехи, при всей наружной мощи, она переполняется веянием смерти, и это веяние непреодолимо налагает свою печать на всякий индивидуальный ум, на каждую единичную совесть.»

Создано на конструкторе сайтов Okis. В нашей компании профиль маячковый цена недорого, со скидками.

Новости из будущего

Россиянами придумана  живая  "машина времени", благодаря которой каждый может не только увидеть, но и моделировать свое будущее и будущее своей страны.

 

Персоной нон-грата должен стать грузинский лидер

Не понимаю, почему до сих пор нашими дипломатами "человек, похожий на Саакашвили" не объявлен персоной нон-грата?

Нужен ли России Министр культуры, целующий ручку патриарху?

На днях по телевизору видел министра культуры Авдеева на каком-то православном мероприятии. Честно сказать - покоробило

Давайте сверим цены

По предложению одного из читателей сайта, считаем возможным попробовать самим отслеживать цены на продукты питания и индекс инфляции в Москве. Зачем? Для того, чтобы сравнить с официальными данными.